ЖЖ-користувач mykolap (mykolap) wrote,
ЖЖ-користувач mykolap
mykolap

Цей запис може стати в пригоді при проведені люстрації

Дуже стара стаття Михайла Кальніцького, але неймовірно пізнавальна та сповнена оптимізму

Без сумніву, буде оцінена прихильниками жанру чорного гумору, хоч автор, певне, не ставив перед собою такої цілі

Короткий курс кари нагорло на прикладі міста Києва

Сейчас цивилизованное общество отказывается от смертной казни. А наши предки видели в ней не только необходимую меру правосудия, но и увлекательное экстремальное зрелище.

Казнить нельзя оштрафовать

Еще в Древней Руси процедуры лишения жизни отличались разнообразием, можно даже сказать – изобретательностью. Достаточно вспомнить известный эпизод, связанный с убийством древлянами князя Игоря Рюриковича и местью его вдовы Ольги. Игоря, по преданию, привязали к верхушкам двух согнутых деревьев и разорвали пополам. А Ольга, расправляясь с древлянами, велела одних закопать живьем в землю, других спалить в бане, третьих напоить допьяна и потом порубать.

Впрочем, когда внук Ольги – Владимир Великий – просветился святым крещением, он вообще отказался карать преступников. Безнаказанность породила такой всплеск бандитизма («умножишася зело разбоеве», – говорит летопись), что сами православные епископы явились к князю с вопросом: «Почто не казнишь их?» На что Владимир наивно ответил: «Боюсь греха». Тогда иереи авторитетно разъяснили: «Ты поставлен еси от Бога на казнь злым, а добрым на милование, достоин ты казнити разбойника, но со испытанием» (т.е., проведя следствие). Казни возобновились. Однако те же святые отцы подсказали Владимиру более рациональный вариант: наказывать преступников крупными штрафами, – тогда, мол, пополнится оборонный бюджет, будут деньги и на оружие и на коней. Владимир согласился с этим, а при его сыне Ярославе Мудром был разработан подробный «тариф» на преступления, известный под названием «Русская правда». С воров, членовредителей, убийц взыскивали за каждый проступок столько-то гривен (в тогдашнем серебряном исчислении) – часть в компенсацию пострадавшему или его родне, часть в доход князя.

Когда же шла борьба за власть и на кону стоял княжеский престол, – о законах забывали. Политических противников истребляли в массовом порядке, без суда и следствия. Достаточно вспомнить, как в 1069 году сын Мудрого, князь Изяслав Ярославич, при помощи польских союзников возвращался в Киев, откуда был изгнан народным восстанием. Он послал своего сына Мстислава в город с карательной экспедицией, и тот 70 человек «посече», а некоторым выколол глаза; многих при этом, по свидетельству летописца, «без вины погуби, не испытав»…

Кии, колы, топоры

На Запорожской Сечи, как свидетельствует историк казачества Дмитрий Яворницкий, самой популярной казнью было забивание «киями» (дубовыми палками) у позорного столба. Осужденный казак стоял привязанным, пока хлопцы один за другим пробовали силушку, круша его ребрах. Подобная процедура на площади перед Софией Киевской показана в известном фильме «Богдан Хмельницкий», – здесь, правда, провинившегося дьяка Гаврилу милуют после первого же удара. Виновных в особо тяжких преступлениях топили в Днепре или зарывали в землю. Скажем, за убийство товарища-казака убийцу живым клали в гроб его жертвы и обоих закапывали в могилу. Воров-рецидивистов отправляли на «шибеницу», причем в качестве «инструмента казни» использовали лошадь: осужденного со связанными руками сажали верхом, подводили под виселицу, надевали петлю, – а затем отгоняли коня…

Был, правда, обычай, согласно которому казака могла спасти от смертного приговора дивчина, согласившаяся взять его в мужья. Тот же Яворницкий приводит по этому поводу колоритный эпизод. Преступника вели на казнь, и тут выступила девушка, готовая выйти за него. Она была закутана в покрывало. Казак приблизился к ней и попросил открыть личико. Девушка послушалась, – и оказалось, что лицо было испещрено рябинками от оспы. Казак вздохнул и во всеуслышание заявил: «Як таку дзюбу вести до шлюбу, то ліпше дати дубу!» После чего проследовал дальше к месту казни.

Ассортимент способов лишения жизни разнообразили поляки, долгое время владевшие Украиной. Мучительным видом казни был кол, и нередко «судебная процедура» сводилась к приказанию пана: «Хлопа на кол!» Поляки практиковали также подвешивание за ребро на железный крюк или же казнь «по-европейски» – публичные смертельные мучения, как с Остапом в «Тарасе Бульбе» Гоголя, а то и сожжение, которому подвергли самого Тараса. Вообще, публичность была характерной особенностью таких наказаний. Они играли двоякую роль: преступников – покарать, всех прочих – устрашить. В тогдашнем Киеве, к слову, для казней нередко использовали своего рода «лобное место» на юго-восточной оконечности Замковой горы – вне ограды польского замка.

После Переяславской рады на Украине применялись репрессии, свойственные Московщине. Там, как известно, предпочитали «голову долой». Именно таким способом в 1708 году гетман Иван Мазепа расправился со своими недругами Василием Кочубеем и Иоанном Искрой. Казнь состоялась под Белой Церковью, но потом обоих похоронили в Киево-Печерской лавре. Здесь и поныне сохраняется надгробие двух персонажей украинской истории, широко известных благодаря пушкинской «Полтаве»:

…Топор блеснул с размаху,
И отскочила голова.
Все поле охнуло. Другая
Катится вслед за ней, мигая.
Зарделась кровию трава –
И, сердцем радуясь во злобе,
Палач за чуб поймал их обе
И напряженною рукой
Потряс их обе над толпой.

Как казнили нигилистов

Со временем в российском законодательстве установились четкие нормативы наказаний. Большинство преступников, даже за самые жестокие злодеяния, отправляли на каторгу. Смертью карали за государственные преступления. Военная казнь осуществлялась через расстрел, гражданская – через повешение.

Если при Александре I и Николае I аутодафе такого рода в Киеве не совершались, то в царствование Александра II механизм казней заработал с небывалой энергией. Так, в 1863–1864 годах во рву Киево-Печерской крепости лишили жизни семерых участников польского восстания. Шляхтичей судили военным судом по особым правилам и постановили «по лишении чинов, дворянского достоинства и всех прав состояния, казнить смертию – расстрелянием». Каждого из осужденных с надетым на голову балахоном привязывали к столбу, и затем шеренга солдат делала свое дело… Теперь на месте расстрела, возле бывшей политической тюрьмы «Косой капонир» в комплексе Госпитальных укреплений, висит памятная доска в память казненных повстанцев (правда, на ней указаны только пять имен).

А к концу правления «царя-освободителя» усилилась деятельность революционеров-террористов. Среди радикальной молодежи тяга к террору усиливалась тем преклонением, которым окружала боевиков-народовольцев и анархистов либеральная интеллигенция. В феврале 1878 года революционеры стреляли в товарища (заместителя) киевского прокурора Котляревского, которому посчастливилось отделаться испугом, а в мае того же года прямо на улице в центре города получил смертельную рану жандармский штабс-капитан барон Гейкинг (террорист ударил его кинжалом в бок). По этим и другим делам состоялись многочисленные аресты, а в 1879 и 1880 годах Киевская судебная палата и военно-окружной суд провели серию процессов. Каждый из жандармских чинов ощущал за спиной зловещую тень «нигилиста», поэтому арестованных допрашивали и судили со всей корпоративной ненавистью. В результате полтораста революционеров подверглись различным наказания, восьмеро из них были казнены.

Впервые после долгого перерыва в Киеве смертный приговор приводили в исполнение в мае 1879 года. В числе осужденных оказался легендарный народник Валериан Осинский, один из самых дерзких и энергичных террористов. Сперва речь шла о расстреле, но царь, лично рассматривая решение военного суда, «изволил заметить, что в подобном случае соответственнее назначать повешение». Для публичной казни соорудили эшафот на Лукьяновке, недалеко от тюремного замка (в районе нынешней Белорусской улицы). Из столицы был приглашен палач-специалист, состоявший при Министерстве внутренних дел. В ритуал казни внесли характерную особенность: на Осинского, который был повешен последним, не надели смертный балахон. Он вначале должен был смотреть на мучения двух товарищей, причем в эти минуты голова 26-летнего террориста стала совсем седой. Жандармы не преминули тут же подбежать к нему с вопросом, – не просит ли он о помиловании? Он прогнал их и взошел на эшафот. Дальше произошел эпизод, шокировавший даже начальника киевских жандармов полковника Василия Новицкого. Палач (может быть, получивший секретную инструкцию) затянул на Осинском петлю не совсем ровно, и она не сразу удушила осужденного. В газете-листовке «Земли и Воли», посвященной этой казни, отмечалось: «Он стал метаться и судорожно биться ногами... Полковник Новицкий, беседовавший с напиравшей на солдат толпой и силившийся доказать ей, что вешают разбойников и убийц, обратился к палачу: «Что ты сделал? Ведь он мечется?» – «Ничево-с, это сейчас кончится», – ответил палач. – «Но ведь он жив?» – «Не беспокойтесь! Это уж мое дело... Будет мертв! Не беспокойтесь»». Толпе разъяснили, что «нигилист» умер в мучениях, поскольку перед исполнением приговора отказался принять священника. Тем временем специально вызванный оркестр играл «Камаринскую»…

Некоторых из киевских революционеров, впрочем, помиловали. Так, по делу Осинского была арестована и его сожительница, генеральская дочь София Лешерн-фон-Герцфельд. Брали ее на конспиративной квартире по Владимирской, 37, причем в момент ареста она дважды выстрелила в упор в полицейского, – но, к счастью для него, из-за слабой пружины револьвер дал сбой. Софию Лешерн приговорили к смертной казни (первую женщину-революционерку в отечественной истории), даже поставили с балахоном на голове под виселицу и накинули петлю, однако в последний момент объявили о замене на 20-летнюю каторгу. Она приготовилась героически умереть и была до глубины души возмущена.

Женскому полу на киевских процессах и впредь оказывали снисхождение. Без малого сто лет назад, в декабре 1906-го, должна была получить «высшую меру» девушка-анархистка, которую взяли у дверей гостиницы на Волошской улице в момент выхода на теракт против генерал-губернатора. Однако, по молодости лет, заменили виселицу Сибирью. Правда, впоследствии казнь ее все же не миновала. В 1918-м неисправимая террористка, уже состоявшая в рядах эсеров, была расстреляна по обвинению в покушении на жизнь товарища Ленина. Звали ее Фанни Каплан.

Смертные шабаши

После бурных революционных событий 1905 года открылась новая суровая эпоха уголовно-политических процессов. Власти щедро раздавали бунтарям «столыпинские галстуки». Только в Киеве за «пятилетку» (1905–1910) казнили 142 человека. Смертный обряд стал таким привычным явлением, что тогдашняя художественная литература буквально кишела описаниями последних страданий казнимых, психологических мучений палачей и т.п.

В ту пору увлечение публичными аутодафе уже прошло. Осужденных лишали жизни втихомолку. Для этого прекрасно подошел крепостной форт на Лысой горе. Здесь оборудовали место казней, и не раз сюда, на южную окраину города, совершал рейсы из тюрьмы так называемый «черный рыдван» – предшественник сталинских «черных воронов». Эта карета смертников была рассчитана сразу на двоих «пассажиров», для которых предназначались узенькие тесные отделения. В коридорчике между ними сидели два жандарма с шашками наголо. В пути «рыдван» сопровождал многочисленный конный конвой.

Лысогорский форт был запретной зоной, – посторонних зрителей сюда не допускали. Исключение составила лишь казнь, состоявшаяся в ночь на 12 (25) сентября 1911 года. На эшафот из «Косого капонира» доставили человека, подведшего черту под столыпинской эпохой. Дмитрий Богров, чьи выстрелы смертельно ранили премьер-министра в Киевской опере, был осужден за один день; закрытое заседание суда проходило в том же «Капонире». Однако местные черносотенцы волновались: мол, Богров – сын богатого еврея; за большие деньги повесят «куклу», а преступника выпустят. Они потребовали разрешения лично проследить за свершением правосудия. Власти согласились, и десятка три наблюдателей среди ночи прибыли на Лысую гору.

Окрестности форта еще накануне были тщательно прочесаны полицией и плотно оцеплены. Палачом определили уголовника из Лукьяновской тюрьмы. Он поставил условие, чтобы его после казни перевели в другое место заключения, – иначе товарищи убьют. При колеблющемся свете факелов Богров спокойно выслушал приговор. Он был одет в тот же фрак, в котором его схватили в театре. Палач связал ему руки за спиной, накинул саван, надел веревку на шею. Осужденный сам поднялся на табурет. Палач выбил его из-под ног, и тело повисло. Все присутствующие в мрачной тишине ждали, пока истекут предписанные правилами 15 минут. Кто-то нарушил безмолвие: «Небось уже стрелять не будет…» Его одернули: «Теперь не время разговаривать!»

Наконец, палач снял тело. Врач быстро провел осмотр и констатировал смерть. Мертвого положили здесь же в яму, накрыли досками, засыпали землей, а потом солдаты прошлись по ней взад-вперед. Веревка, которой удавили Богрова, была разрезана на куски. Черносотенцы-свидетели разобрали их на сувениры – и удалились с чувством исполненного долга…

Виселицы по-европейски

Революционные годы все перекроили, в том числе и процедуру смертной казни. В ту пору жизнь человеческая стоила немного. Скорые приговоры приводили в исполнение у ближайшей стенки. Впрочем, иногда все же казнимых уводили куда-то в сторонку. Так, гайдамаки-петлюровцы расстреливали большевиков в глубине парка «Владимирская горка». Из-за этого ближайшая Трехсвятительская улица одно время даже называлась «Жертв Революции». Когда же сами красные заняли Киев, то вершили расправу в своих подвальных застенках. После того, как на исходе лета 1919 года их вытеснили из города деникинцы, в саду особняка ЧК на Садовой улице обнаружили 127 свежих трупов; здесь же в гараже цементный пол был густо залит кровью, – там находилась «бойня».

Но был в ту пору пример совершения обряда казни по традициям «доброго старого времени». В июле 1918 года от бомбы эсера-боевика Бориса Донского погибли фельдмаршал немецких оккупационных войск Герман фон Эйхгорн и его адъютант фон Дресслер. Убийцу присудили к публичному повешению. Эшафот соорудили на Лукьяновской площади, в начале Дегтеревской улицы, где были в свое время конские торги. Эта казнь осталась даже в стихах, написанных киевским поэтом Николаем Ушаковым:

…На конской ярмарке в предместье
стоит палач.
Он на помосте хорошеет.
Гремя доской,
выходит
и вставляет шею
в петлю
Донской.

О том, как в советское время перемалывали людей колеса Большого Террора, написано немало. В подвалах НКВД, в тайных застенках Лукьяновки исчезали тысячи и тысячи «врагов народа». А потом, в сентябре 1941-го, снова вернулись немцы – и опять начались публичные казни партизан, подпольщиков, саботажников. Однако точку в этой мрачной церемонии поставили не нацисты. Вскоре после освобождения Красной армией столицы УССР на месте нынешнего памятника Ленину в начале бульвара Шевченко поставили виселицу, и на ней повесили не успевших сбежать коллаборантов с табличками «Изменник и предатель Родины», «Убийца и поджигатель». Позже, в 1946-м, прямо на Майдане были казнены 12 осужденных на Киевском процессе над нацистскими преступниками. Это был последний случай прилюдного выполнения смертного приговора на киевской земле.
Tags: Київ
Subscribe

  • Годинникове

    Виявив останній, певно, радянський баштовий годинник штибу "Стрєла" у робочому стані. Раніше гадав, що останній з них зняли нещодавно з приміщення…

  • Вулиці Києва

    Знайшов моє старе інтерв'ю щодо перейменування вулиць з покійною вже топографинею Лідією Пономаренко. На її пропозицію з'явилася і вулиця Княжий…

  • Яким я запам'ятав київський орган зсередини

    Фото приблизно 2009 року До речі, після пожежі у костелі найближчий до нас оргАн знаходиться аж у Білій Церкві, не даремно її хотіли колись…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments